Нари никогда бы не подумала, что проведет месяц школьных каникул в Испании, но она забывает, что её отчим не просто богат, но страшно богат. Двухэтажная вилла на средиземноморском побережьи, в регионе Коста-Бланки – наверняка не единственное здание за пределами Южной Кореи, которым он владеет.
Бассейн, уютный дворик, свой пляж. Белоснежные стены, высокие потолки, прохладный мраморный пол. Фасад украшен панорамными окнами. Мебель в песочных и оливковых тонах, минималистичная, но со вкусом.
На первом этаже – просторная гостиная и кухня. На втором – две спальни с видами на бескрайнее море. В каждой комнате – балкон с резными перилами, полупрозрачные занавески. Во всем доме одна ванная комната и одна душевая, а также два санузла, один из которых выделили для детей.
Чудесное место, чтобы отдохнуть и наладить отношения.
Нари знала, что настоящая причина их внезапного, семейного путешествия на другую сторону планеты – как можно дальше от работы, Сеула и друзей – не каникулы, а риск развода у родителей.
После того скандала, когда мама пришла домой пьяной, а Тэхен косвенно пригрозил ей разводом, их ссоры участились. Мама отказывалась выполнять его требования, Тэхен не был согласен с её запросами. Они отдалялись, сталкивались, вновь отдалялись, вновь сталкивались.
Так продолжалось больше месяца, пока они не полетели в Испанию.
Пропитанный цитрусами и солью воздух, морские пейзажи и пальмы, что шелестят на ветру, должны были поспособствовать их примирению. Каждое утро их встречала вдохновляющая красота белых улочек с цветущими балконами, днем сопровождала безумно вкусная и сытная еда, а вечером убаюкивало синее, необъятное море.
Ко всему прочему, Нари не вмешивалась.
Хотя могла бы.
С легкостью.
Всё, что нужно сделать – подойти к Тэхену. Не для того, чтобы нагрубить, надавить или сделать больно. Нет. Всё это не действует на него и никогда не подействует. Он будет молчать, не поднимет голоса и согласится со всем, что бы Нари ему не сказала.
Но по их ночному скандалу, она поняла кое-что очень важное.
Дети для Тэхена – важнее всего.
Знает ли он, с какой силой мама бьет свою дочь каждый раз, когда её что-то не устраивает? Знает ли он, какие синяки она оставляет на её спине? Знает ли он, какого цвета кожа после резких, режущих ударов ремнем?
Знает?
Нари может рассказать. Нари может показать, и тогда…
Тогда он бросит маму, ведь ему не нужна та, кто бьет своих детей; кто, потенциально, может точно так же избивать их будущего, совместного ребенка.
И всё. Весь этот кошмар закончится.
Но Нари не может позволить себе, чтобы Тэхен увидел в ней хрупкую, жалкую, ранимую девочку, которая не в силах противостоять даже собственной матери. Просить у него помощи? Показывать ему синяки? Раны? В открытую заявить, что она, бедная и несчастная, видит лишь в нем спасение и защиту?
Ни за что в жизни.
Тэхен не дождется.
Никогда.
Быть причиной, по которой они разведутся – соблазнительное предложение, но Нари прекрасно осознает, что мама с ней сделает, когда они уедут из дома Кимов и останутся в нищете.
Ей это не надо.
У неё впереди национальный отборочный тур, тренировки и лед. Течка. Нари нельзя отвлекаться. Она должна сосредоточиться на себе, на своём будущем и дальнейшем пути, а не думать, как бы развести Тэхена с мамой.
Всё-таки, ей уже четырнадцать с половиной, а не двенадцать.
Если она хочет повзрослеть и стать независимой, прежде всего, ей нужно взять жизнь в свои руки и не тратить время на маму и Тэхена. Пусть они сами разбираются.
Но не используют детей, как способ сохранить семью.
— Скажите: “Чиз”!
— Чи-и-и-з!
Вспышка. Нари хмурится, моргает, протирает пальцами глаза. Уже и не помнит, когда в последний раз её фотографировали на пленочный фотоаппарат. Вуджин, что стоял рядом, тоже недовольно мычит и проводит ладонью по лицу.
Мужчина в гавайской рубашке и светлых шортах подходит ближе и показывает Тэхену получившийся снимок. Он наклоняется, чтобы показать Вуджину, который сходу замечает проблему.
— Нари, ты опять не улыбнулась.
— Да? Я задумалась, — выдыхает, откидывая длинные, черные волосы за плечи.
Непривычная жара не убивает, но из-за неё очень некомфортно. Несмотря на то, что Нари совсем легко одета – белая, свободная футболка с розовым принтом, заправленная в короткую джинсовую юбку – спина всё равно периодически покрывалась каплями пота, а разогретый воздух ничуть не освежал.
Хотелось выпрыгнуть из белых кроксов и босыми ногами зайти в море, но сегодня они решили поехать в зоопарк. В один из самых солнечных дней Испании.
— Тебе не плохо? — спрашивает Тэхен.
— Нет, всё нормально, — кивает Нари, занимая место возле мамы. — Давайте еще раз.
— Еще раз, — переводит на английский Тэхен, обращаясь к фотографу.
— Хорошо. Становитесь. Так… девочка пусть будет ближе к папе, а мальчик – к маме. Отлично! Скажите: “Чиз”!
— Чиз!
Вспышка. Нари моргает, делает шаг в сторону, как только фотограф показывает большой палец. Тэхен проверяет, удовлетворенно кивает и просит распечатать. Он берет одну из лучших рамок – деревянная, с настоящими морскими раковинами по краям, миниатюрными морскими звездами по углам и кусочками кораллов. Тэхен платит наличкой, забирает фото и протягивает жене с детьми, чтобы все посмотрели.
Они стояли вчетвером на фоне разукрашенной кирпичной стены. Над головами – название зоопарка, по бокам – мультяшные животные: жираф, лев, красная панда и слон. Они улыбались, стояли на двух задних лапах, расставив передние.
Мама с Тэхеном стоят сзади. У мамы волосы слегка вьющиеся из-за влажного воздуха. Легкое платье белого цвета падает по самые щиколотки, подолом скрывая черные босоножки. Руки открыты, на плече пляжная сумка. Мама не показывала зубы, но мягко улыбалась, пока нежные ладони покоились на плечах у Вуджина.
Тэхен обнимал свою жену за талию, вторую руку спрятал в кармане. Он помнил, что Нари, в отличие от Вуджина, избегает излишней тактильности. В Испании он не работал, не ходил на переговоры, не одевался так, как он обычно ходит в офис. Никаких брюк, костюмов, классических рубашек и галстуков. Лишь широкая гавайка насыщенного, синего цвета, украшенная крупными гибискусами с зелеными листьями, и желтые шорты из легкой ткани, подчеркивающие неформальность и добавляющие контраст. Привычные туфли он сменил обыкновенными тапочками.
Нари вдруг осознала, что она никогда не видела, чтобы он широко улыбался, задорно смеялся или проявлял хоть какие-то яркие эмоции. Всегда сдержанный, даже на отдыхе. Всегда собранный, даже в кругу семьи.
Он, как и мама, улыбался одними губами, чуть наклонив голову. Солнцезащитные очки он поднял на голову, тем самым открывая лицо и сверкая карими глазами.
Вуджин удивительно напоминал отца, и это в какой-то степени восхищало. У Нари не было такой явной схожести с мамой, как у брата – с Тэхеном.
Он тоже поднял очки на голову, смотрел прямо в камеру, широко улыбаясь. Единственный из всей семьи, кто не стеснялся демонстрировать радость от отдыха и веселье от путешествия. На нем черная, широкая футболка, и Нари не понимала, как ему не жарко. Короткие шорты, почти как у Тэхена, и точно такие же кроксы, как у старшей сестры.
Нари выглядела не скромно, но аккуратно. Выше Вуджина на голову, но заметно ниже Тэхена с мамой. Левая рука согнута пополам, держит сзади правую, пока ветер касается волос, а на ногах видно красные, недавно сгоревшие коленки. Нари не смотрела в камеру с ненавистью, но с усталостью и желанием вернуться домой, чтобы лечь спать и отдохнуть после изматывающей жары.
Да. С первого взгляда – обычная, даже счастливая семья. По-своему уникальная. Мама до нельзя очаровательная, Тэхен – красив и притягателен, Вуджин – милый и сияющий, Нари – тихая, но обворожительная.
Никто и никогда бы не догадался, какими узами они связаны, что происходит внутри их семейства, насколько крепки их отношения.
Но это, наверное, к лучшему.
Нари даже нравится фото. Может, их семья могла бы быть вот такой, а не…
— Боми?
Нари хмурится, когда слышит всхлип, когда видит слезы, что капают на стекло.
Чего?
Мама расплакалась. Мама впервые за долгое время расплакалась, прижав ладонь ко рту и проглатывая рванные вдохи. У неё дрожали пальцы, на щеках блестели мокрые дорожки. Она сердечно прижала фото к груди, закрыла глаза и начала бормотать извинения.
Мама раскаялась.
Тэхен почти сразу притянул её к себе, крепко обнимая и утешая. Он что-то шептал ей на ухо, гладил по спине, прощал и принимал.
Он верил.
Нари с Вуджином – нет.
Нари с Вуджином стояли молча, с нескрываемым шоком наблюдая за картиной, которую только слепой назовет искренней и правдивой.
Какого черта?
— Я просто… я… мы такая… мы такая хорошая семья, да? — захлебываясь слезами, говорит мама, смотря в глаза мужа, но не оглядываясь на детей.
— Да, Боми. Да, — выдыхает Тэхен, вытирая большим пальцем слезы со щеки жены.
— Я… я…
— Всё хорошо. Иди ко мне.
Что?
Почему? Почему он не видит? Почему он не видит, что она врет?!
Тэхен всегда распознает, когда ему лгут, разве нет? Умный, проницательный, внимательный альфа, с доминирующим, черт возьми, геном, у которого своя империя, у которого подопечные появляются на пороге по щелчку пальца, у которого на счету не один и не два трупа.
Разве он не понимает, что мама притворяется?!
Нари переглядывается с Вуджином. Тот жмет плечами, точно так же находясь в растерянности. Он не злится так, как Нари. Вуджин, на самом деле, очень добрый и понимающий мальчик, но даже он не знает, стоит ли ему подходить и утешать мачеху. Он молча спрашивает, нужно ли им в принципе хоть что-то сделать, но Нари машет головой, хмурится и скрещивает руки на груди.
Какой-то цирк.
Запахи. Всё дело в запахах. Нари готова поставить кубок с региональных на то, что мама выпустила феромоны, что она каким-то образом смогла обмануть обоняние Тэхена, вызвать в себе эти искусственные и до ужаса наигранные слезы, и предстать перед ним жертвой, которую он, конечно же, защитит.
Он же её альфа, а она – его омега.
Они оба хороши. Тэхен использует феромоны, чтобы управлять людьми, а мама умело выделяет запах, чтобы манипулировать мужчинами.
После зоопарка, они вернулись домой. Тэхен с мамой решили остаток вечера провести вместе, отпраздновать перемирие и поговорить по душам. Вуджин сам предложил остаться дома, а Нари его поддержала. Наблюдать за тем, как у них вновь расцветает идиллия – не очень-то и хотелось.
Никакого развода, да? Никаких скандалов? Их семья по-прежнему состоит из четырёх человек.
Сколько бы научных исследований, учебников и статей Нари не читала, она всё еще не понимает, как это возможно – не осознавать, что на тебя действует чей-то запах.
Может, Тэхен осознает? Осознанно повелся, осознанно прыгнул к ней в пасть. Опять.
Нет. Нет, он не мог. Не мог он.
Нари изучила Тэхена. Достаточно изучила. Такой, как он, не идет на поводу у омег, не прощает просто так, не забывает предательств и не терпит обмана. Он наблюдает, взвешивает и бьет туда, где больнее всего с холодной точностью.
Так в чем же дело?
Пока Вуджин пошел в туалет на втором этаже, Нари полезла в холодильник за кокосовым мороженным в вафельном рожке. Пытаясь хоть как-то отвлечься и не душить себя ненавистью к сложившейся ситуации, она то и дело поглядывала на фото в рамке. Мама поставила его на журнальный столик в гостиной, в самом центре, на самом видном месте.
Почему именно фотография?
Нари разрывает упаковку, выкидывает в мусорный бак, пробует мороженное на вкус. Остывая с помощью холодного пломбира, она медленно подходит к снимку, ступая по холодному мрамору босыми ногами. Из открытых окон доносится морской бриз, солнце только-только коснулось горизонта, пальмы во дворе ласково шелестят. В доме тихо, Тэхен с мамой минут десять назад ушли в ресторан, Вуджин всё еще наверху.
Всё, что понадобилось им для примирения – вот это фото?
Та мама, которую Нари знает, не проронила бы и слезинки. В ней нет сентиментального сочувствия, в ней нет жажды быть частью семьи, быть мамой. Она хочет свободы, хочет быть такой же независимой, как и её дочь. Но только если Нари готова бороться за себя и за свою жизнь, мама хочет усидеть на двух стульях – обрести свободу, не потеряв при этом денег.
— Я вообще не понимаю, почему мама с ним. Почему? Из-за денег? И всё?
— Это хорошая причина. Поверь.
— Нет.
— Да, Нари. Вырастешь – поймешь.
Нари фыркает, берет рамку в руки, подносит ближе к лицу.
Обман. Всё – обман.
Они – не счастливая семья. Они – не нормальная семья. Их семья – ошибка. Их семья создана из-за каприза мамы и слепоты Тэхена. Запахи, притяжение, деньги. У них вообще есть любовь? Есть что-то чистое, невинное, настоящее?
Нари тяжело сглатывает, крепче сжимает рамку и хмурится.
Откуда она вообще может знать, как эта любовь выглядит?
Нари никогда не влюблялась. Нари не верит, что сможет влюбиться. Особенно, после того, как обретет тип, как её чувствами будут управлять гормоны, а её восприятием – запахи и феромоны.
Почему её это так ранит?
Почему мысль о том, что ей не суждено испытать настоящую любовь, причиняет ей такую боль?
Всё это глупости. Всё это…
Бах.
Нари вздрагивает. Не понимает, что прозвучало первым – громкий хлопок входной двери или упавшая на пол рамка?
Черт.
Черт…
Стекло разбито, морские звезды с кораллами отвалились, разлетевшись по полу. На фотографию упало мороженное, которое Нари обронила. Случайно. У неё дрогнули руки, она подскочила из-за сильного сквозняка, который захлопнул дверь. Нари была слишком глубоко в себе и испугалась резкому звуку.
Но кто ей поверит?
Не успевает и пальцем двинуть – в гостиную заходит мама. Мечтательная улыбка на её лице сменяется удивлением. Взгляд падает на фотографию, на осколки, на застывшую Нари.
Вспышка. Только не от фотоаппарата, а от злости, что сверкает в маминых глазах.
— Ты что наделала?!
Крик разносится по всему дому, но если раньше он вызывал в Нари ответную ярость и сопротивление, то сейчас – растерянность и смятение.
— Я… я случайно. Она выскользнула и…
— Не смей мне врать!
Мама приближается, но Нари не может двинуться.
— Я не вру!
— Ты только что разбила, я всё слышала.
— Но, мама, я…
— Только… только у нас всё начало налаживаться, а ты опять лезешь!
Нари не боится маму, она никогда её не боялась. Но раньше она пакостила специально, чтобы насолить, вывести из себя, довести до крайности. Буйство и мятеж – способы, благодаря которым она выстраивала перед собой определенные границы, зная результаты.
Но Нари не знает, как доказать, что она нашкодила не специально.
Мама бы и так не послушала, а сейчас, когда она на нервах, когда её брак трещит по швам, она попросту оглохла.
Нари старается взять себя в руки и не терять контроль.
— Это… это всего лишь фото, мам. Мы можем сделать еще од-…
— Для тебя – да. Для меня – нет, — рычит, делает шаг и хватает Нари за кисть, резко дергая на себя. Осколки царапают босые стопы, большой палец ноги пачкается растаявшим мороженным. — Ты всегда всё портишь.
— Но я честно! Я честно не хотела! — сглатывает, тяжело дышит и не узнает собственный голос. — Оно само упало! Я испугалась дверей и…
— Само упало? Думаешь, я поверю? — шипит, вновь дергает, больно и не приятно, но Нари лишь цыкает языком и пытается вырваться. — Фотография, где мы всей семьей, случайно упала?
— Я не… я не специально…
Не звучи так жалко. Нет.
Возьми себя, черт возьми, в руки!
Не показывай слабость, не показывай, как тебе страшно.
— Конечно, не специально, — фыркает мать. — Ты ничего не делаешь специально, да? Чего ты, блять, добиваешься? Проверяешь, сколько я выдержу?
— Отпусти!
— Сколько Тэхен выдержит? Сколько продержится наша семья?! Ты только и делаешь, что всё рушишь, всегда!
— Хватит! — кричит Нари, с неизмеримым гневом смотря на удивленную мать. — Хватит на мне срываться! Не моя вина, что Тэхен хочет развестись с тобой!
Мама приоткрывает рот, белеет, замирает.
Но всё еще мертвой хваткой держит кисть Нари.
— Что… что ты сказала? — мрачным шепотом переспрашивает, неотрывно наблюдая за потугами дочери освободиться, ответить, разозлить.
— Я слышала ваш разговор, — шипит, не стесняясь вкладывать в слова как можно больше горечи, ненависти, яда. — Помню, как ты пришла домой пьяная, как ты была в стриптиз-клубе, — Нари ухмыляется, насмешливо смотря на потрясенную мать. — Я удивляюсь, как Тэхен всё еще не развелся с тобой. Ты пьешь, шляешься по клубам, и ты думаешь только о себ-…
Бах.
В этот раз не дверь и не разбитое стекло.
В этот раз – пощечина от мамы.
Нари даже не вскрикивает. Если она хотя бы звук издаст, то продемонстрирует, насколько она уязвима. Но маме не сломать её. Как бы сильно она не била, чем бы она не била – Нари не пискнет и не подарит ей наслаждение в виде плача и просьбы остановиться.
Щека вспыхивает жаром, кожа пульсирует, боль отзывается в зубах и виске. Глаза наливаются слезами не от обиды, а чисто физиологически. Внутри всё дрожит, но Нари молчит. Дыхание сбилось, горло сжалось.
— Ты меня достала, — хрипит мать, тяжело дыша. — Наглая, непослушная… неуправляемая. Вся в своего урода отца.
— Не смей упоминать отца, — Нари в открытую рычит, поднимая взгляд на взбешенную мать.
— А ты не смей так со мной разговаривать!
Нари рефлекторно щурится и сжимается, когда мама заносит руку для второго удара, но вместо очередной волны боли наступает тишина.
Нари не сразу поняла, почему мама не бьет, почему она её отпустила, но когда поднимает взгляд, то видит перед собой спину Тэхена, как он её загораживает и не позволяет матери приблизиться.
Никто не заметил и не услышал, как он вернулся, чтобы проверить, почему его жена задержалась, как он пересек половину дома в несколько шагов и перехватил руку жены в воздухе.
Нари сглатывает, делает шаг назад, облизывает губы и смотрит на широкую спину Тэхена, на его пушистые волосы.
Не хочет, чтобы он оборачивался, ибо знает, как же пугающе и жутко он может выглядеть.
Нари трет кисть, где мгновение назад были тугие пальцы мамы. Щека всё еще пылает, но не так, как в момент удара. Мудрое решение – убежать и закрыться в комнате, но что-то её не пускает, что-то вынуждает остаться здесь.
Тэхен говорил, что никогда не причинит боли ни ей, ни маме.
Но Нари всё равно одолевают смешанные чувства.
— Она напрашивалась, Тэхен, — шипит мама, смотря на мужа.
— Меня это не волнует, — холодно говорит Тэхен, не двигаясь и не отпуская жену. — Ты знаешь, что я не потерплю насилия над моими детьми в моём же доме.
— Это не только твой дом, но и мой.
— Нари – моя дочь. И мне не нравится, что ты её бьешь.
— Она не твоя дочь. Она – моя и только моя дочь. Я её родила, — хрипит мама, пытаясь вырваться из захвата Тэхена. — Что хочу, то и делаю с ней. Как хочу, так и воспитываю.
Тэхен медленно выдыхает. Нари не видит, как он смотрит на маму, но видит, что мама не боится его.
Значит, он всё еще не выпустил феромонов. Значит, он всё еще пытается выяснить всё без применения запахов.
Нари могла бы вмешаться, она всегда вмешивается, но не сейчас.
Отчего-то страшно. Отчего-то голос попросту исчез.
— Вуджин ведь твой сын. Что? Разве нет? Точно так же, как и Нари. Только Вуджина ты не бьешь.
— Потому что Вуджин нормально себя ведет.
— Нари тоже нормально себя ведет.
— Она разбила нашу фотографию, Тэхен! — мама указывает на осколки, на заляпанный пломбиром снимок, на кусочки кораллов, но Тэхен не оборачивается.
— Сделаем новую. Это всего лишь фотография.
— Она специально это сделала, Тэхен!
— Случайно. Я уверен, что она сделала это случайно.
Почему?
Почему он защищает её?
Он же не видел. Он даже не спросил у Нари, он не посмотрел на фотографию.
— Она врет, — не сдается мама, со всех сил пытаясь доказать виновность дочери. — Она всегда врет. Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, знаешь, как она вас вдвоем ненавидит! На что эта мерзавка готова пойти, чтобы… Я уже тебе ни раз говорила, Тэхен. Ты слишком добр к ней. С ней так нельзя!
— Я сам решу, как с ней можно, а как – нельзя.
Нари не представляет, каким образом он остается по-прежнему тихим и терпеливым. Он не поднимает голос на маму, он ни разу не поднимал голос на свою семью. Нари никогда не слышала его криков, и не уверена, что хочет услышать.
— Отдай её мне.
— Сначала – успокойся.
— Тэх…
— Я сказал, успокойся. Хорошо?
Мама тут же сглатывает, отводит взгляд, хмурится. В ней что-то меняется. Ярость всё еще присутствует, но её будто бы что-то придавливает, ограждает. Мама сжимает свободную ладонь в кулак, тяжело дышит, заметно слабеет.
Нари бы разозлилась, что Тэхен вновь применил свои феромоны доминирующего альфы, но у неё перехватывает дыхание, когда он оглядывается на неё.
Знакомое чувство. Чувство животного страха. Только менее выраженное, чем два года назад.
Ледяные, выжидающие глаза, как у хищника, который всё еще не напал. Он стоял неподвижно, но в его лице мелькало сдержанное презрение, глухой гнев, когда взгляд скользнул по щеке Нари, по её кисти. Между бровей появилась морщинка, которая тут же исчезла. Кадык дернулся. Мышцы на челюсти напряглись.
Тэхен изучал её лицо слишком долго прежде, чем прищурится.
— Боми тебя уже била? Нари? Не смотри на маму, смотри на меня.
Как он понял?
Потому что она не плачет? Потому что она не кричала? Потому что она слишком спокойна, как для ребенка, которому только что влепила пощечину родная мать?
Нари облизывает губы, сглатывает.
— Била, — она хмурится, кидая взгляд на настороженную маму. — Но… обычно, это был ремень.
— Обычно? — шепчет Тэхен и крепче сжимает кисть жены. — Как давно?
Нужно соврать. Нужно сказать, что мама не со зла, что Нари сама довела её. Усталость, нервы. У них тяжелый период, она попросту не сдержалась, но, на самом деле, она не хотела так сильно ударить собственную дочь.
Нари не понимает, откуда в ней это рвётся – желание прикрыть мать, встать между ней и Тэхеном, злым и разочарованным в своей жене Тэхеном.
…но, в то же время, всепоглощающая боль, что горит не только на щеке и кисти, но и глубоко внутри, накопленная за годы, не позволяет оправдать маму, прикрыть её, спасти.
— С детства, — без колебаний, отвечает Нари. — И до сих пор.
У Тэхена в глазах что-то мрачное, нечеловеческое, но он моргает, и необъяснимая тьма исчезает. Он хмурится, разворачивается к жене, которая всё еще смотрит вниз, послушно и несколько напуганно.
— Я не видел на ней следов. Значит, ты била её так, чтобы я не замечал, — у него тон пугающий, голос – ниже, чем обычно, и Нари не сразу понимает, что от его баса у неё мурашки по затылку. — Фигурное катание – отговорка, которую ей придумала ты, так? Всё это время… ты била мою дочь, и я об этом не знал.
— Она – моя до-…
— Ты угрожала ей, чтобы она мне не говорила? Боми. Отвечай.
— Нет. Не угрожала. Я знала, что Нари… никогда не будет жаловаться тебе.
Тэхен мычит.
— Вуджина ты тоже бьешь?
— Нет. Я ни разу его и пальцем не тронула, — мама поднимает взгляд, и в её глазах правда.
— С чего ты вообще решила, что бить ребенка – это хороший метод воспитания?
— Потому что она по-другому не понимает.
— Нари – не дура. Она понимает, если с ней нормально говорить.
— Я говорила с ней, достаточно говорила. И что с этого? — в маме вновь возрождается гнев, пылающий и неукротимый, щипающий и кусающий. — Она, блять, понимает только ремень.
— Ты так считаешь потому, что ты не пробовала с ней разго-…
— Не учи меня воспитывать мою дочь, Тэхен! — мама резко вырывается из захвата мужа, поднимает указательный палец в своей излюбленной, поучительной манере, и, в какой-то момент, Нари видит в ней себя. — Не смей, хорошо? Мои методы проверенные. Если бы я её не била, она бы такое тебе устраивала! Она бы…
— Боми, — сердито, грозно говорит Тэхен, вынуждая маму заткнуться. — Если ты не успокоишься, то я забираю детей обратно в Корею. Ты можешь остаться здесь, сколько пожелаешь, чтобы прийти в себя.
Нари трудно понять, что так сильно задело маму; что в предложении Тэхена вынудило её вспыхнуть незнакомым до сегодняшнего дня огнем. Она и раньше была злой, очень злой. За закрытыми дверьми, когда рядом нет Тэхена или Вуджина, мама могла превратиться во что-то хуже, чем огнедышащий дракон или озверелый хищник. Но это происходило очень редко, только если Нари значительно переступала грань.
То, что Нари видела сейчас – непривычно, неизвестно и очень страшно.
— Ты не смей обращаться со мной, как с ребенком! — мама наступает на Тэхена, но он не двигается. Совершенно. — Ты кем себя возомнил?! Не смей мне приказывать, слышишь?! Не смей забирать моего ребенка! И только, блять, попробуй воспользоваться феромонами… только попробуй. Сраный альфа.
Тэхен ничего не отвечает, позволяя жене выпустить пар, позволяя высказать то, что просилось наружу.
Но затем, он поворачивается к Нари, смотря куда-то ей за спину.
— Вуджин, Нари. Вам пора.
Вуджин?
Нари оборачивается, замечает младшего брата у лестницы. Он стоял, крепко держась рукой за перила, по-настоящему напуганный. Он, в отличие от сестры, не умел скрывать эмоций. Вуджину трудно взять себя в руки, трудно подделать чувства. Всегда искренний и никогда не искусственный.
Только, обычно, таким детям тяжелее всего справиться со скандалами, от которых Нари пыталась его отгородить.
Их ссоры с мамой не должны касаться ни его, ни Тэхена.
Но, отныне, всё изменится. Так?
Вуджин кивает, сглатывает и подходит к Нари. У него рука дергается – хочет взять за ладонь, хочет уйти отсюда. Его можно понять, и нельзя осудить. Нари даже жаль, что он всё это видел, слышал.
Но она не может так просто уйти. Она должна уточнить.
Тэхен же ей не врет, да?
— Ты же… ты же не будешь её бить?
Вопрос заметно удивляет его.
— Я не поднимаю руку на омег, Нари. Никогда.
— Нет, — тут же вмешивается мама, тянется к детям, пытаясь схватиться за кого-то, но Нари делает шаг назад и, неосознанно, выставляет руку, чтобы отодвинуть Вуджина. — Нет, вы… вы остаетесь здесь. Вы остаетесь со мн-…
— Боми, — жутким басом произносит Тэхен, и мама вздрагивает. — Сядь.
Мама садится. Послушно опускается на диван, сдвигает коленки и кладет ладони на ноги. У неё в глазах ужас, страх, у неё что-то необъяснимое, странное, что Нари не может понять, но может лишь отдаленно почувствовать. Не стыд и не раскаяние, но притворство и осознание собственной ошибки.
Тэхен трет пальцами глаза, подходит ближе к детям. Взглядом анализирует след на щеке у Нари, затем наблюдает за страхом, что танцует на лице у Вуджина. Он на секунду закрывает глаза, но затем вновь говорит.
— Погуляйте по пляжу. Не уходите далеко. Я вас найду.
Вуджин кивает, но не уходит. Он ждет Нари, которая неотрывно смотрела на Тэхена.
Всё еще ему не доверяет, но то, что он сделал, как он заступился, вынуждает кивнуть и уйти, не обращая внимания на маму.
Свежий воздух немного приводит в чувство. Нари не надела тапочек – босыми, немного пораненными из-за осколков ногами она шла по теплому песку, который просачивался сквозь пальцы. Солнце уже почти упало за горизонт, жара спала, морской воздух очищал не только легкие, но и мысли.
Если честно, она не хочет думать о том, что произошло. Она вообще не хочет думать.
Хочет на лед.
— Ты правда случайно разбила фотографию?
Нари вздрагивает, смотрит на Вуджина. Он впервые выглядел таким грустным, расстроенным. Всегда веселый и игривый, всегда беззаботный мальчик, которого не волновали проблемы взрослых и родителей. Вуджин, который казался самым оптимистичным ребенком – неожиданно потух.
— Да, — скрестив руки на груди, кивает Нари. — Да, я… я знаю, что мне трудно поверить. Учитывая, сколько всего я творила. Но… но я правда не разбивала её. Она выскользнула. Я взяла посмотреть, а потом уронила.
Нари хотела, чтобы мама ей поверила только для того, чтобы она её не била.
Нари хочет, чтобы ей поверил Вуджин для того, чтобы он не видел в ней врага.
— Ты ненавидишь меня? — он звучит ранимо, боясь услышать ответ.
Нари смотрит на него, на его хмурое, поникшее личико. У него руки в карманах шорт, пальцами ног он ковыряется во влажном песке, пока волны омывают их стопы. Вуджину не нравятся ссоры и скандалы в семье, но Нари никогда не спрашивала его напрямую – какого ему, когда у него такая конфликтная старшая сестра и истеричная мачеха.
— Раньше ненавидела, — отвечает честно, отводит взгляд, наблюдая за тем, как последние лучи солнца переливаются на воде.
— Раньше? — удивляется Вуджин.
— Да… раньше.
Но это правда. Нари была младше, ею управляла злость на мир, злость на маму, злость на всех вокруг, даже на саму себя. Тогда, она не знала, что что-то может измениться, что Вуджин и Тэхен смогут хоть как-то повлиять на неё.
— Думаю, я бы тоже тебя ненавидел, если бы твоя мама разрушила мою семью, — признается Вуджин. Он всё еще помнит тот ужин? — Но твоя мама её не разрушила. Папа с моей мамой постоянно ругались. Почти так же, как и с Боми.
Нари практически ничего не знала о предыдущем браке Тэхена.
— Почему?
— Я плохо помню, — Вуджин жмет плечами, присаживается на корточки, чтобы порыться в песке в поисках камушка. — Помню, что мама плакала. Они много ссорились. Папа… запрещает мне с ней видеться.
Нари присаживается рядом, утыкается ртом в колени, указательным пальцем откапывает ракушку.
— А мама… хочет? С тобой видеться.
— М-м-м… не знаю, — Вуджин опять жмет плечами. — Я не знаю, где она, куда исчезла. Я пытался выяснить, даже у дяди Джина спрашивал, но он говорил, чтобы я лучше забыл о ней. Но… но она же моя мама. Настоящая мама, — он тяжело вздыхает, полностью падает попой на песок и вытягивает ноги. — Я понимаю тебя. Ты скучаешь по папе, я – по маме.
Нари даже не подозревала, что Вуджина мучают похожие проблемы. Нет, не так. Она даже не задумывалась, что ему тоже может быть не по себе, может быть плохо или одиноко. В его дом неожиданно приводят чужую женщину с чужим ребенком, говорят, что они – его новая семья, и что теперь ему навсегда нужно забыть о родной, настоящей маме.
Нари думала только о себе. Всегда.
Прямо, как мама.
Но Нари не хочет быть, как мама.
За эгоизмом она совсем ослепла, за ненавистью – оглохла, а за жалостью к самой себе – онемела.
— Ты уже выбрала себе песню на национальные? — вдруг спрашивает Вуджин спустя некоторое время уютного молчания.
Нари кивает, утвердительно угукает.
— Но у меня проблема с произвольной. Для короткой уже есть.
Вуджин лезет в карман шорт, сдувает со своего телефона песок, снимает с блокировки.
— Я давно хотел дать тебе послушать. Я пытался переделать её под виолончель, но очень сложно. Я подумал, что тебе может понравится… в общем, вот.
Нари забирает телефон, повышает громкость и, поудобнее усевшись на песке, прислоняет динамик к уху.
Медленная, насыщенная мелодия. Неизвестный инструмент, а с ним, вроде бы, пианино. Мягкое, электрическое звучание, на фоне – струны. Позже, мелодия теплеет, превращается во что-то более меланхоличное, ностальгическое. Плывущий синтезатор, обволакивающие басы, атмосфера какой-то… мечтательной грусти.
По завершению трэка, Нари перематывает обратно, на начало, не читая ни названия, ни исполнителя. Слушает, смотря на море, но вместо синих волн и ровного горизонта видит себя, как она погружается в лед, как она скользит по льду, как она прыгает, вращается, несется по нотам.
Нари нравится. Очень нравится.
Столько композиций переслушала, столько классики изучила, но это, пока что, лучше всего ложится на то, что Нари бы хотела показать и рассказать.
— Откуда это? — спрашивает, как зачарованная, и отдает телефон Вуджину.
— Из Зельды. Помнишь? Я играю в неё часто. Только это не прямо из игры взято, это… как же это называется. Кавер?
— Можешь мне переслать? — Нари суетливо лезет в карман шорт, достает свой телефон и включает эйрдроп. — Я хочу отправить тренеру, чтобы он тоже послушал.
Вуджин, кажется, счастлив куда больше, чем Нари. Он всегда рад помочь сестре, а уж тем более, когда она охотно соглашается и принимает его предложения.
Как только она пишет тренеру и прикрепляет к сообщению название мелодии, сзади доносится голос Тэхена.
На приятную секунду Нари забыла, что они вообще тут делают.
Переглянувшись с Вуджином, она встает, стряхивает с себя песок и возвращается в дом. Трудно представить, что её там ждет, о чем договорились родители, но ей, если честно, немного плевать. За сегодня ей хватило нервотрепки и скандалов.
Но какого еже было её удивление, когда в гостиной её ждала мама.
Нари никогда не слышала, чтобы она извинялась. Никогда. Мама никогда не просила прощения у свой дочери. Обычно, она делала вид, что ничего не было, что обида Нари – по-детски глупое занятие и до нельзя бесполезное.
Но мама стоит перед ней и говорит:
— Прости меня. Я не хотела… не хотела причинить тебе боль.
Нари не знает, что сказать. Она не знает, как реагировать. Не понимает, что чувствует, что должна чувствовать.
На фоне стоит Тэхен, засунув руки в карманы. Рядом – Вуджин.
Нари моргает, медленно кивает. Глубоко в душе она, дурочка, понадеялась, что, возможно, заслужит на теплые, материнские объятия, на слезы сожаления, на признание вины и долгожданное сострадание, но…
Но мама просто уходит, хлопнув дверью.
Наивность – еще хуже, чем слабость.
— Куда она? — спрашивает Нари, смотря на Тэхена.
— Она хочет прогуляться. Она вернется, не переживай, — он идет на кухню и зовет с собой. — Нужно приложить что-то к щеке.
Тэхен включает свет на кухне. Вуджин садится за стол, рядом с сестрой.
— Что… что ты ей сказал? — нерешительно спрашивает Нари, наблюдая, как Тэхен достает с морозилки набор овощей.
Он подходит ближе, двигает стульчик так, чтобы он смог сесть рядом с Нари. Жестом просит повернуться лицом к нему и подставить щеку. Тэхен не касается её, всё еще. Просто ждет, чтобы она убрала волосы, расслабилась и приготовилась к жгучему холоду.
Нари вздрагивает, когда он прикладывает пачку овощей. Крепко жмурится, цыкает, но не шипит и не ноет. Неподвижно сидит, взглядом замечая по-прежнему лежащую в гостиной разбитую рамку с выпавшим фото.
— Я сказал, что если она еще раз посмеет ударить тебя, то я ей этого не прощу, — говорит Тэхен, и в его тоне ощущается непоколебимая серьезность. — Нари, ты обязана мне говорить, если она еще раз поднимет на тебя руку. Хорошо? Звони мне, пиши – как угодно, но ты должна мне сообщить.
Нари кивает.
— Да. Хорошо.
— Вуджин?
— Да?
— Защищай свою сестру, если она попросит.
«Я и сама могу себя защитить» – Нари проглатывает.
Не может.
Синяки на её теле тому подтверждение.
Тэхен протягивает кухонное полотенце, чтобы Нари прижала им упаковку с замороженными овощами и заменила его руку. Он встает, чтобы порыться в аптечке в поисках мазей, обезболивающих таблеток. Тэхен просит Вуджина поставить чайник и заварить травяной чай, чтобы дети лучше спали.
Нари всё еще в замешательстве. Так спокойно сидит с ними в одном помещении, не хочет убежать, не хочет насолить. Ни Вуджину, ни Тэхену. Нари хочет, чтобы эта боль исчезла, и чтобы она, наконец-то, поняла – кто они для неё, и кто она – для них.
Вуджин разбавляет атмосферу – вываливает на стол ракушки с камнями, которые он собрал на пляже. Тэхен с несколько уставшей улыбкой рассматривает добытые сыном сокровища, с интересом спрашивая, почему он их оставил себе, а не выбросил в море. Пока Вуджин горячо объясняет красоту каждой ракушки и необычную форму камней, Тэхен заливает три чашки кипятком и кидает в каждый по кубику льда.
— А еще, я подобрал песню для следующего соревнования для Нари!
— Да? — Тэхен садится напротив, вопросительно смотрит на Нари. — На какое соревнование?
— Для… для национального, отборочного тура. Я согласилась учавствовать. Но я хочу подождать год. В пятнадцать, я всё еще буду попадать к юниорам, но смогу лучше подготовиться.
— Что говорит тренер Пак?
— Говорит, что можно было бы попробовать и в этом, но… но я хочу в следующем, — выдыхает Нари, кладя на стол уже растаявшую упаковку с овощами.
— Делай, как тебе удобно, — говорит Тэхен и протягивает тюбик с мазью. — Если чувствуешь, что лучше подождать год – подожди. Но не отказывайся от участия.
Нари кивает, забирает тюбик.
— Вуджин… да, Вуджин, помог мне с выбором для произвольной.
— Да! — гордо улыбается Вуджин, радуясь, что они вернулись к нему. — Но, мы тебе не включим. Услышишь уже потом.
— Когда потом? — ухмыляется Тэхен.
— На выступлении, — бормочет Нари, пока наносит себе на щеку мягкий, успокаивающий крем.
Тихий смешок Тэхена не напрягал, но удивлял. Он звучал не нагло или грубо, но бархатно, мягко. Нари ощутимо вздрогнула, но старалась не обращать внимание на то, как тело обволокло приветливое тепло.
Это всё чай. Не больше и не меньше.
Тэхен сказал отправляться спать после того, как они всё допили. Он заставил выпить две обезболивающие таблетки, попросил взять тюбик с мазью с собой и настоял на том, чтобы дети не задерживались за играми. По большей части, он обращался к Вуджину, зная, как его сын умеет убеждать.
Но Нари не могла спать, как и брат. Приняв душ, почистив зубы и переодевшись в пижамы, они вышли на балкон, чтобы свесить ноги и съесть конфеты, которые Вуджин каким-то образом успел украсть с кухни. Шоколадные, с орехом. Нари не очень их любит, но ей невероятно хотелось сладкого, чтобы хоть как-то утешить себя после дневного кошмара.
— Я так боюсь соревнований по верховной езде, — говорит Вуджин, закидывая в рот уже третью конфету. — Как тебе хватило смелости податься на национальные?
— Это всего лишь отборочные, не национальный чемпионат, — жмет плечами Нари, упав спиной на пол и смотря на звездное небо. — Думаю, всё дело в региональных. Мне очень понравилось быть первой.
— Понравилось побеждать?
— Да, — фыркает Нари, закидывая руки за голову. — Хочу еще.
— Я тоже хочу быть таким же уверенным в себе, как и ты, — выдыхает Вуджин и уныло утыкается лбом в металические прутья. — Мне так страшно, что я не возьму первое место.
— Я могу ошибаться, но… твой отец никогда не требует от тебя первого места.
— Но это же неправильно. Я – будущий альфа. Я не могу… я не хочу разочаровывать папу.
Нари хмурится, тут же встает, чтобы посмотреть на Вуджина, который не перестает её удивлять. Он открывается для неё с совершенно новых сторон, которые она, может, и видела, но на которые не хотела тратить время.
— Твой папа очень тебя любит.
— Я знаю. Но… но он же такой классный. Я тоже хочу быть классным.
— Ты хочешь… соответствовать своему папе?
— Д-да. Да, наверное.
Удивительно.
Больше всего в жизни Нари боится, что она станет такой же, как мама. Вуджин же безумно хочет быть похожим на своего папу.
Но так и должно быть, в нормальных семьях, с нормальными родителями, где все друг друга любят, где мама с папой подают пример своим детям.
Нари берет еще одну конфету, разрывает фантик, закидывает шоколад в рот. Медленно пережевывает, хрустит орехом, наслаждается сладостью, вкусом. Щека всё еще немного болит, но не так сильно, как час назад.
Нари думает, как успокоить Вуджина, как вселить в него уверенность. Она не умеет мотивировать и вдохновлять с помощью торжественных речей. У неё тоже были проблемы с тем, чтобы решительно становится на лед и побеждать. У неё всегда клубятся сомнения.
Внизу видно движение. Взгляд падает на Тэхена, который вышел из дома. Нари внимательно следит за ним, как он ступает по песку, как он идет в сторону пляжа. У берега, у самой воды, стоит мама – обнимает себя, смотрит на волны, пока её платье и волосы развеваются на ветру.
Нари не сразу понимает, что говорит словами Тэхена:
— Никто от тебя не требует первого места. Ты от себя… тоже не должен этого требовать.
Вуджин задумчиво мычит, но ничего не отвечает. То ли он действительно увидел в совете сестры что-то стоящее, то ли его отвлекают родители, которые говорят на пляже.
— Я очень хочу в туалет, — бормочет Вуджин, нехотя поднимаясь. — Расскажешь потом, что тут было?
— Если мне не станет скучно, — ухмыляется Нари и протягивает ему пакет с пустыми фантиками и нетронутыми конфетами.
Когда Вуджин уходит, на балконе становится тише. У них свет в комнате выключен, так что, даже если родители посмотрят сюда, то не сразу поймут, что за ними наблюдают.
Хотя, Нари кажется, что им вообще не до этого.
Мама опять чем-то недовольна, что-то резко говорит Тэхену, хотя голоса не повышает. Она возмущенно жестикулирует руками, мотает головой, указывает то на дом, то в неизвестную сторону. Пальцами тыкает то в себя, то на Тэхена, который всё еще неподвижно стоял и просто слушал.
Мама опять плакала, но в этот раз её слезы не действовали.
Тэхен говорит что-то, что-то короткое, лаконичное, но бьющее в самые легкие. Мама меняется в лице, отступает, мотает головой и резким шагом обходит своего мужа, тяжело ступая по песку. Она возвращается в дом, хлопает входной дверью так, что слышно на втором этаже.
Нари фыркает.
Но затем застывает, когда Тэхен разворачивается, когда он поднимает голову и смотрит прямо на неё.
Ручки крепче схватились за прутья, глаза распахнулись, а сердце неожиданно громко забилось.
Но Тэхен всего лишь поднимает ладонь к своей щеке, дважды касается пальцем, затем, выставляет большой и вопросительно кивает. Нари крепко сжимает зубы, хмурится, гладит по остывшей благодаря замороженным овощам и мазям коже прежде, чем вытянуть в ответ большой палец.
Тэхен улыбается и заходит в дом.
Нари расслабляется, выдыхает и поднимает взгляд на горизонт, которого практически не видно ночью. Несмотря на всё то, что сегодня произошло, её до сих пор волнует один единственный вопрос.
Почему?
Почему Тэхен всегда на её стороне?
Почему он ей поверил? Почему он её защитил?
Тэхен ведь плохой. Он всегда был плохим. Злой, коварный, лживый альфа, который притворялся святым и безобидным, но который самолично признал, что он убивал. Опасный, непредсказуемый, хитрый. Монстр, от которого нужно держаться как можно дальше, от которого нужно бежать как можно быстрее.
Верно?
Но Тэхен взял выходной, чтобы сидеть на трибунах регионального турнира по фигурному катанию и болеть за Нари. Тэхен отменил переговоры, чтобы поздравить Вуджина с победой на соревнованиях по скачке. Тэхен организовал целую поездку в Испанию, чтобы восстановить их когда-то крепкую и нерушимую связь с Боми.
Тэхен шел на жертвы.
…мама – нет.
Нари бесит, что мама, которая ругала её и наказывала за неблагодарное отношение к Тэхену, за наглость и грубость, за упрямство и дерзость, ведет себя точно так же.
Нари должна. Мама – нет.
Быть хорошей, воспитанной, милой и доброй?
Нари – да. Мама – нет.
Никакого сожаления, понимания и сочувствия.
Нари – да. Мама – нет.
Слушаться и молчать. Терпеть и принимать. Учиться и достигать.
Нари – да. Мама – нет.
Но Тэхен меняет формулу. У него всё наоборот.
Мама – должна. Нари – нет.
Никогда.
Никогда и ничего не должна. Ни ему, ни маме. Только лишь себе.
Тэхен не требует. Тэхен не давит, но слушает и подсказывает. Абсолютно чужой человек, который никак не связан с Нари кровью, не кричит на неё, не бьет и не ругает, в отличие от родной матери. Тэхен не даёт в обиду, Тэхен заботится, оберегает, защищает.
Нари закрывает глаза, хмурится и утыкается лбом о прутья.
Почему? Почему? Почему?
Потому что он действительно видит в ней дочь?
Потому что он действительно хочет быть для неё чем-то большим, чем просто отчимом?
Потому что он действительно надеется, что, когда-то, она назовет его «папой»?
Нари облизывает губы, сглатывает и шумно выдыхает.
Если родители разведутся, то с кем она останется?
Добавить комментарий