Союн так и не узнала, чем исписанная стена в их ресторане так привлекла Юнги. За целый, блин, год. Хотя возможностей у неё было предостаточно. Это казалось почти нелепым: она постоянно забывала о вопросе, который когда-то стал предлогом, чтобы написать Юнги еще раз.
Просто помимо стены, её интересовало множество других вещей.
Их общение превратилось в что-то, чему Союн никак не могла подобрать названия. «Дружба» – пресное и плоское слово для тех встреч, что наполняли её дни.
Жизнь в лапшичной разучила Союн жить. Загруженная готовкой на кухне, попытками освоить основы семейного бизнеса и тайным поиском работы в других ресторанах, она совсем забыла, как люди живут: спорят о новом вкус олы, ходят на премьеры блокбастеров, пересылают друг другу мемы и тиктоки.
У Союн были подружки, но никто не стоял на месте так, как она. Они путешествовали, развивались, учились, заводили отношения и расставались с бывшими. Для Союн, которой родители изредка позволяют взять отгул, подобная свобода была непривычна и по-своему желанна.
Она часто засматривалась на молодых девушек, что заходили к ним лапшичную после работы или университета. Вроде бы и хотелось подсесть, послушать, вникнуть в их интриги, но Союн тут же себя останавливала. У неё жизнь вряд ли будет такой же увлекательной, как и у них.
И, уж тем более, как у Юнги – барабанщика, что посвящает всего себя музыке.
Юнги был загадкой, которую он позволял разглядывать, но не разгадывать.
Он работал в баре почти без выходных, иногда исчезая на сутки в студии со своей группой, о которой всё еще молчал. С того самого субботнего утра он, как и обещал, стал заходить на кофе. Часто. Слишком часто. Он заказывал один и тот же двойной эспрессо и перепробовал все десерты. Однажды, он, всё же, пришел в лапшичную с сестрой и, под её давлением, попробовал свежеприготовленный рамен, сделанный Союн. С тех пор, он постоянно его заказывает.
Папа вроде даже одобрил Юнги. Он с подозрением относился к парням с волосами по плечи и работой в баре, но после убедительных разговоров с мамой, папа перестал косо поглядывать на него. Тем более, у Юнги была безумно милая и очаровательная сестра, которая расхваливала старшего брата при любой удобной возможности.
Он так и не рассказал, почему они живут вместе.
У них небольшая разница в возрасте – четыре года. Сестра – Лиен – тоже работает, но не в баре, а помощницей у какого-то модельера, о котором Союн никогда не слышала. Родители остались в Тэгу и разрешили Лиен переехать в Сеул только с условием, что Юнги за ней присмотрит. Уже как четыре года они живут недалеко от лапшичной, но где – никто из них не говорит.
Юнги также не делился адресом бара. Как бы истошно Союн не выпрашивала, он либо говорил лаконичное «нет», либо игнорировал. Что-то его останавливало, и Союн никак не могла понять, что именно.
Как бы, да. Они стали друзьями, но какими?
Юнги помогал папе разгружать товары, хотя его не просили. Он мог остаться допоздна, чтобы пообщаться с Союн и её семьей. Хоть он и не делился новостями о баре, но он часто приносил какую-то эксклюзивную выпивку, которую папа с мамой пробовали с удовольствием. Юнги как-то взял стопку брошюрок с рекламой лапшичной и пообещал раздать всем посетителям у себя в баре.
Помимо бескорыстной помощи ресторану, он проводил много времени с Союн, если имелась возможность. Первые месяцы он заходил только на кофе, но, чем ближе весна, тем чаще Юнги задерживался. Они болтали обо всём и сразу: делились впечатлениями от нахлынувших посетителей из-за Дня Святого Валентина, рассказывали о школьных годах, объясняли предпочтения в еде, музыке, книгах.
Юнги не был похож на балабола. Он говорил только по делу, но мог отпустить забавную шутку. Никогда не перебивал, что безумно нравилось Союн. Иногда, её заносило, слишком заносило, но он, вроде бы, не был против.
В самые жаркие дни лета, Юнги приходил в черных футболках и джинсах. Союн до сих пор не могла понять, как он не потел. Работая на душной кухне в одной майке и шортах, она чувствовала, как по спине стекают раздражающие капли пота. Но когда Юнги заходил вечером и ждал её возле черного входа, полностью одетый, Союн хотелось плакать от зависти.
Однажды, Юнги сильно заболел. Он взял больничный на неделю и не выходил из дома. Поскольку ни домашнего адреса, ни местонахождения бара Союн не знала, она передавала супы через Лиен. Юнги всегда писал краткое «спасибо». Когда он выздоровел, то принес Союн цветы, чего она совсем не ожидала.
Холодная осень оказалась безумно теплой для Союн. Не из-за жаркой кухни или загруженных рабочих дней, но из-за этих цветов. Она смотрела на них каждое утро – семь синих роз. Они пахли свежо и приятно, смотрелись необычно красиво в её небольшой комнате, и напоминали о Юнги каждую минуту.
Союн никогда не влюблялась. Может, в младшей школе или садике, когда она еще не понимала, что такое «влюбиться». Поэтому, ей сложно было определить, что за чувства в ней вызывал Юнги.
Изначально, это был своеобразный интерес. Небольшое приключение, с её глупым, но рабочим планом оставить свой номер на купоне. Союн не думала, что это во что-то превратиться, что это затянется. Парень, которого она всегда называла Котом, теперь писал ей «Доброе утро. Как спалось?» и соглашался есть рамен, приготовленный исключительно Союн.
Он помогал её семье, задерживался по утрам и приходил по вечерам.
Тем не менее, он не подпускал ближе. Не делился своими выступлениями, не рассказывал про бар, никогда не говорил, есть у него кто-то или нет. Юнги вел себя не совсем логично и понятно для Союн, и как бы много вопросов она ему не задавала, но вопрос «Кто мы друг другу?» никак не звучал.
В прошлом году, случилось чудо: Юнги взял листовку и позвонил на незнакомый номер.
Может, в этом тоже произойдет что-то особенное?
По крайней мере, отец послушался и согласился сменить этот вонючий костюм оленя на что-то более приятное и привлекательное. Союн больше не раздавала новогодние купоны, задыхаясь в собственном поту, но в бордовом платьице с широкой, пышной юбкой и красных, очаровательных туфельках, втягивая свежий, морозный воздух. Вместо неудобных копыт – белые перчатки. Не нужно больше балансировать рогами, но попросту поправлять красный бантик. На плечах нет тяжести, но короткое болеро с воротником-стойкой. Винный цвет платья дополняется белоснежным искусственным мехом, создавая эффект не глупого и жуткого оленя, но милой помощницы Санты, которая приглашает воспользоваться уникальной скидкой в 50%.
На самом деле, листовки разлетались, как пирожки. Лапшичная была забита. Союн прекрасно понимала, что дело не только в её милом костюме и приветливой улыбке, но и в деликатесах, что представляет её семья.
По крайней мере, она на это надеялась.
— Повышение?
Союн вздрагивает и поворачивается лицом к Юнги. Как для рождественского вечера, он довольно поздно идет работать в бар. Уже почти восемь.
В черной куртке и широких джинсах с дырками, Союн хотела спросить, не холодно ли ему, но когда она заметила, с каким удивлением и нечитабельным выражением лица он её осматривал, то тут же закрыла рот. Возможно, ей показалось, но он был недовольным. Хотя всем остальным прохожим нравится. У неё уже вторая за вечер стопка листовок заканчивается.
— Ага. Наконец-то! — улыбается Союн. — Из оленя в самого Санта Клауса!
— Вау, — без особого энтузиазма отвечает Юнги и по привычке берет купон. — Тебе идет.
— Спасибо! — для пущего эффекта, она несколько раз кружится. — Мама пришила мне искусственный мех и подобрала обувь.
— Ты не мерзнешь? — спрашивает Юнги, опуская взгляд на голые ноги.
— Кто бы говорил, — фыркает Союн и смотрит на его колени. — Я могу маму попросить, она зашьет.
Юнги кривится, не оценивая шутку.
— Эй, Союн! — из лапшичной выбегает Хэджин – помощник-студент, которого папа нанял на период Рождества и Нового Года в связи с увеличенным потоком людей. В рабочем фартуке и с цветастой косынкой на волосах, он вытирал о себя руки и кричал на всю улицу: — Я всё сделал, что ты сказала. Твой папка отправил на перекур и разрешил уже отчаливать.
— Уже?! Но я еще не всё раздала, — тяжело вздыхает Союн. — Ладно, иди. Я сейчас быстро справлюсь и подменю тебя.
— Супер. Спасибо, — он разворачивается, но тут же останавливается и указывает пальцем на Союн. — Ты же помнишь про вечеринку?
— Да-да, конечно.
— Вечеринку? — подает голос Юнги, тем самым обращая на себя внимание.
— Ой, это, кстати, Хэджин, — улыбается Союн, подзывая к себе студента. Он был до смешного высоким, но при виде хмурого и испытывающего взгляда Юнги, Хэджин скромно поклонился и напряженно сглотнул. — Новенький. Пока я тут целый день, он помогает папе. Мы высветили объявление, и он появился в тот же день.
— Я учусь тут недалеко, — объясняет Хэджин, как будто оправдывается не перед незнакомым человеком, но перед своим старшим братом.
— У него дома Рождество празднуют, а я уже устала отмечать с родителями.
— И папа тебя отпускает? — недоверчиво уточняет Юнги.
— Ну-у-у… да.
— Почему?
Почему?
Какой-то странный вопрос от очень странного Юнги.
— Я, м-м-м, пожалуй, пока переоденусь, окей? — подняв ладони, говорит Хэджин, медленно отступая в сторону лапшичной. — Я буду на кухне.
— Твой папа никуда тебя не отпускает, — объясняет Юнги более спокойно и менее возмущенно.
— Ему нравится Хэджин, — жмет плечами Союн, смотря вслед студенту. — Он учится на инженера летательных аппаратов. Несмотря на то, что он младше меня, папа всё равно настаивает, чтобы я как-то с ним ближе общалась, — скрещивая руки на груди и кривя губами, говорит Союн. — Но я не хочу. Не из-за того, что он младше, а потому, чт-…
— И ты пойдешь?
Союн не сразу поняла, о чем он.
— На вечеринку? Конечно! Я вообще не помню, когда была на вечеринках. Очень хо-…
— Приходи к нам в бар.
Юнги редко перебивает. Он вообще никогда не перебивает Союн. Но сегодня он ведет себя непривычно нервно. Так еще и в бар зовет.
Так, стоп.
Он приглашает её в свой бар?
— Ты приглашаешь меня в свой бар? — на всякий случай, уточняет Союн.
— Да. Я буду играть.
Союн не выдерживает и шокировано распахивает рот. Не веря, она делает шаг назад и выставляет руку, с подозрением прищуриваясь.
— Нет. Ты? Ты готов пустить меня в свой бар и дать послушать свою игру на барабанах? Вживую?!
— Да, — решительно повторяет Юнги. — Я хочу, чтобы ты пришла.
Союн сейчас взорвется.
Не от удивления. Не от триумфа. Но от смущения, очень неожиданного и всепоглощающего смущения. Щеки ощутимо горели, и даже падающий снег не охлаждал резко участившееся сердцебиение Союн.
Юнги не шутит и не прикалывается. То, как неотрывно он смотрит на неё, вынуждает сглотнуть и неуверенно перемяться с ноги на ногу.
Может, она преувеличивает? Он же всегда такой – странный, от чего еще более любопытный.
Юнги трудно понять, но еще труднее догадаться о его намерениях.
— Но… но я уже пообещала пойти на вечеринку, — говорит Союн, понимая, что у неё совсем слегка подрагивает голос. — И… и там будут студенты, а у тебя в баре… да и мой папа… эй. Эй! Эй, Юнги, ты куда?!
Не обращая внимания на Союн, он шагает в сторону лапшичной. Осторожно протискиваясь сквозь толпы внутри, он пробирается к стойке для заказов, где папа только-только заканчивал оформление столика.
— Мистер Ким, здравствуйте, — вежливо здоровается Юнги.
— А! Юнги! Привет, — улыбается отец, пока ставит на поднос готовую лапшу и кладет палочки. — С Рождеством. Как дела?
— Всё хорошо. Не отпустите ли Вы Союн со мной? У нас в баре будет празднование, я буду играть. Вы тоже можете прийти.
Папа застывает и медленно переводит растерянный взгляд на Юнги. Союн, если честно, ничего не может сказать ни в оправдание, ни разбавить обстановку. Она попрежнему в том же шоке, что и её отец.
Юнги никогда не действовал резко и непредвиденно. Обычно, он был вдумчив, осторожен, переспрашивал или предупреждал. Но сейчас он был резв и настойчив.
— А что будешь играть? — говорит Хэджин, поправляя нерабочую футболку и интересуясь не из вежливости, но из любопытства.
Юнги даже не смотрел на него. Он ждал ответа от мистера Ким, который не очень-то и был рад вопросу. Скрестив руки на груди, он испытывающим взглядом окидывал Юнги, как будто впервые его видел. Союн всё еще не могла найти в себе смелости что-то сказать, но она действительно не знала, что делать в подобной ситуации.
Если так подумать, то никто не обращался к её папе с целью отпросить её на… встречу? Вечеринку? Свидание?
Когда Хэджин звал на тусовку, папа был счастлив, что студент проявляет интерес к Союн. Но когда Юнги, зная отношения мистера Кима к барам, напрямую спросил разрешения забрать его дочь на новогоднюю ночь себе, папа осторожничал и сомневался.
Тяжело вздохнув, отец поднимает указательный палец.
— Только если ты пообещаешь мне, что будешь смотреть за ней.
— Обещаю.
— И не тронешь её.
— Папа! — сливаясь с цветом своего платья, кричит Союн.
— Обещаю.
В груди кольнуло неожиданное разочарование.
Стоп. Разочарование?
— Хорошо. Можно, — сдается отец и поднимает поднос с едой. — Но, прошу, будьте на связи.
— Так ты не пойдешь со мной? — спрашивает Хэджин.
Союн смотрит то на молодого студента, то на непреклонного Юнги. Просыпаясь сегодня с утра под раздражающий будильник, она и подумать не могла, что вечер закончится выбором между студенческой вечеринкой и концертом в баре.
Но как она может променять чуть ли не единственный шанс в её жизни услышать музыку Юнги на стадо пьяных младшекурсников?
— Прости, — виновато выдыхает Союн, смотря на Хэджина. — Я знаю, что обещала, но…
— Забей. Я бы тоже пошел в бар, а не к тем идиотам, — кривится студент и поглядывает на Юнги, ожидая приглашения, но Юнги всё еще игнорирует. Хэджин отчаянно вздыхает. — Ладно, я пойду. С Рождеством!
— С Рождеством! — кричит ему вдогонку вся лапшичная.
— Но мне надо доработать, — спохватывается Союн. — Я не смогу…
— Лиен заберет тебя, — отвечает Юнги. — Я напишу ей, чтобы она за тобой заехала.
— Спасибо… что позвал. Наконец-то, — с трудом сдерживая улыбку, говорит Союн.
Уголок его губ лишь слегка приподнимается. Юнги не производит впечатление нервного и неуверенного в себе парня. По крайней мере, ничего не выдает его сомнения и тревожность, кроме, разве что, неожиданной отстраненности и молчаливости.
— Надеюсь, тебе понравится.
И он просто уходит, не попрощавшись и не оглянувшись.
Союн задумчиво мычит.
Неужели он переживает?
Но такой, как Юнги, кажется, вообще никогда не переживает и живет моментом. Спокойный и уравновешенный, довольно мудрый и прагматичный, как для своего возраста. Однако, имея спокойный и почти мурчащий характер, он играет на барабанах – инструмент, за которым трудно представить такого, как Юнги.
Интересно.
В любом случае, стараясь не придумывать лишнего, что у Союн очень хорошо получается, она раздает остатки листовок и возвращается на кухню. На входе её тут же встречает мама, нагло выталкивая обратно в коридор.
— Милая, ты свободна.
— Но…
— Мы всё равно через два часа уже будем закрываться. А тебе надо готовиться к свиданию.
Союн чуточку побледнела.
— Это не свидание.
— Да-да, конечно-конечно. О, и да! Пока ты не ушла, вот, — она достает со своей сумочки какую-то небольшую коробочку и помещает её в ладонь Союн.
Презервативы.
— Мама! — возмущенно вскрикивает, пока её лицо горит рождественско-красным.
— Только не говори отцу, хорошо? Это на всякий случай.
— Мама, ты же знаешь, что Юнги не… — Союн заминается, сглатывает, и вновь чувствует это неприятное разочарование.
— Не что? Что он не будет приставать к тебе потому, что пообещал твоему отцу? — мама в открытую смеется и закатывает глаза. — Твой отец – лицимер. Он приставал ко мне, хотя обещал моему папе, что не будет. Все мужики одинаковые, — фыркая, она скрещивает руки на груди.
— Нет. Я просто не уверена, что я вообще ему нравлюсь, — бормочет Союн, чувствуя неожиданный прилив острого желания поделиться с мамой девичьими переживаниями.
Мама тяжело вздыхает с ноткой раздражения.
— Не глупи. Он находился в нашей лапшичной больше, чем я в прошлом году. У него могут быть свои причины, Союн. Я имею ввиду, причины отсутствия каких-то шагов, — она взмахивает рукой, пытаясь правильно разъясниться. — Не дави на него. Думаю, он сам всё тебе скажет. А еще – не бойся. Поцелуй его в щечку, например…
— Мама…
— И не забудь за них, — она указывает пальцем на коробку презервативов. — Я, конечно, не знаю, какой у него размер, поэтому взяла станда-…
— МАМА! Прошу, прекрати! — стонет Союн, пытаясь каким-то образом раствориться в воздухе.
— Хорошо-хорошо, — мама хихикает, но вот Союн вообще не смешно. — Удачи. И не пей много.
— Да-да, окей, — разворачиваясь, бормочет Союн. Но, как бы ей не хотелось исчезнуть, она всё равно кидает на прощание: — Спасибо большое.
— Хорошенько повеселись!
Союн закрывается в комнате и позволяет себе мучительно завыть. Опустив взгляд на ладони, она смотрит на коробку презервативов так, будто у неё в руках радиоактивное вещество. Щеки попрежнему пылают, сердце бьется о ребра, а пальцы слегка дрожат.
Как-то волнительно и очень страшно. Это же настоящие презервативы. Союн никогда особо не думала о Юнги в этом плане. То есть, да, она представляла, как они лежат вместе на кровати, как они обнимаются, как они… целуются. Но это происходило очень редко. Честно-честно.
Союн никогда не интересовалась сексом. Трудно понять, почему все так от него тащатся. Это же просто физиологическая потребность к размножению. Разве интимные признания и осторожные касания не романтичнее, чем просто секс?
Да уж. Союн может рассуждать, сколько угодно, но она сама-то никогда ни с кем не спала. Она попросту не знает, что такое «секс» и с чем его едят.
Юнги наверняка не девственник.
Нет-нет. Лучше не думать об этом. Лучше хорошенько подготовиться и, наконец-то, спросить его напрямую. Хоть и рождественское чудо уже произошло – Юнги пригласил Союн в бар – но она была хорошей девочкой в этом году и, может, она заслуживает еще на парочку подарочков?
…
— Двадцать один есть?
— Она со мной, Ву.
— Двадцать один есть?
— Вот же приставучий. Покажи ему свою ID, пожалуйста.
— Д-да. Вот.
— Мг. Заходи.
— Не беспокойся. Он со всеми так, — машет рукой Лиен и, взяв Союн за руку, ведет вглубь бара. — Тут разрешается всё, кроме несовершеннолетних.
— Ясно.
Союн оглядывается на высокого и широкого мужчину, который преградил путь следующим гостям.
Нужно сказать папе, что им тоже нужен такой охранник.
Но рестлер-вышибала на входе – не самое шокирующее.
Союн никогда не посещала бары прежде. Не с кем. Никто не приглашал, а ходить самой не очень-то и хотелось. Она прекрасно осознавала скукоту лапшичной и разительное отличие от шумного бара.
Но она не предполагала, что разница будет настолько ощутимой.
Воздух здесь совсем другой: не пропитан аппетитной лапшой, но разлитым виски и едким табачным дымом. Вместо теплого освещения – приглушенный красный и неоновый синий. В лапшичной играет тихий джаз или рождественские хиты, но в баре – вибрирующий и пробирающий до костей рок.
Продвигаясь сквозь толпу, Союн пыталась не пялиться на окружающих, но взгляд как-то сам скользил по кожаным штанам, по седым бородам, массивным перстням на пальцах и причудливым татуировкам на телах. Раскатистый смех, веселые крики, пронзительный свист. Союн не слышала собственных мыслей и не могла сконцентрироваться на своей походке, чувствуя, как её поглощает громкий хаос.
— Наш столик, — шепчет в самое ухо Лиен и тянет за собой на диванчик. — Так, что ты будешь? Пиво? Соджу? Водка? Может, текила?
— Наверное, пиво, — неловко улыбаясь, говорит Союн, укладывая сумочку себе на колени.
— Эй! Нам два пива! И орешки еще! За счет моего брата!
Окей. Не стоит так сильно нервничать. Союн просто не по себе, ведь она, черт возьми, совершенно не вписывается. Хотелось, конечно, выделяться, но не настолько!
Почему Юнги не предупредил её о дресс-коде? Почему Лиен не написала? Союн тут единственная в аккуратненьком, коротеньком черно-белом платье. Она чувствует себя мягкой зефиркой в тарелке с острым чили. Но Союн представляла себе бар, как обычный бар, где пьют пиво и играют в бильярд, а не, черт возьми, сборище байкеров и рокеров.
Вроде бы, на неё никто не оглядывается. Может, из-за Лиен? Хотя она оделась, как все – в кожанке, майке и облегающих черных джинсах. На её лице готический макияж из размазанной, черной подводки и темно-бордовой помады. Хорошо, что папа не успел рассмотреть Лиен, когда она забирала Союн – он бы остолбенел от шока.
— Пиво и орехи, — говорит официантка и небрежно ставит бутылки с небольшой пиалкой.
— Спасибо, — кивает Лиен. — Слушай, Союн. Ты тут посиди, а я к своим подружкам. Они во-о-он там, видишь? Юнги скоро должен выступать, так что подожди тут. У нас лучшие места.
— Не уходи.
Но Союн проскулила слишком тихо, как для шумного бара. Лиен уже ушла, оставив её совершенно одной за большим столиком.
Немного неуютно одной. Сердце так стучит. Неужели её бросает в пот?! Нет, только не это, только не пот.
Союн проводит ладонью по лбу и, на всякий случай, между открытых лопаток. Фух. Чисто и сухо. Но жарко.
Так много людей, никаких студентов или пожилых старушек.
Юнги постоянно крутится в подобных тусовках? Но он никогда не был похож на байкера или рокера. На музыканта – да. На творческого интеллектуала – очень даже да. Но он никогда не плевал себе под ноги, не курил – по крайней мере, при Союн, – не смеялся во весь голос и не разбивал пустую бутылку от пива о чью-то голову.
Боже, зачем она вообще сюда пришла?
Музыка неожиданно затихает. Свет направлен на сцену, которую Союн только сейчас замечает. Она совсем близко, можно сказать, во втором ряду. Отсюда отлично видно инструменты и, в особенности, барабаны.
— Так-так-так! — к микрофону выходит высокий, худощавый парень, полностью разодетый в кожу, кроме красной шапочки Санта Клауса на голове. Посетители, на удивление, слушают и понемногу затихают. — Я не понял. Это рок-бар или сраная библиотека? Почему я не слышу вашего рёва?!
Все настолько громко закричали и захлопали в ладоши, что Союн прищурилась.
— Отлично. Хорошо, — ведущий ухмыляется и пьет виски прямо с горлышка. — Итак. Сегодня ваши уши будут кровоточить. Сильно. Будет громко. Я сразу сказал нашим – не сдерживайтесь. Бля, мы самый ахуенный бар в этом сраном городе, и мы должны это доказать. Так? Так или не так?
Пока он заводил публику, Союн заметила, как за его спиной стали появляться люди. В тени, кто-то встал за две гитары, кто-то протягивал шнуры, и кто-то сел за барабаны.
Союн неожиданно ощутила на себе чей-то взгляд. Заёрзав и выпрямившись, она пыталась оглянуться, но отчего-то сомневалась, что на неё пялится кто-то из толпы. Союн пыталась рассмотреть барабанщика, но она не видела ничего, кроме темного силуэта, что усаживался и виртуозно крутил палочки в руках.
— Кэй!
Союн вздрагивает, когда резко загораются софиты, указывая на молодого барабанщика, что стоял недалеко от ведущего. Публика встретила его свистом и хлопками.
— Ли!
В этот раз засветился солист. С длинной шевелюрой, смазливый, в одной кожаной жилетке и рванных джинсах. При поклоне, кто-то кинул в него свой лифчик.
— Джей!
Яркий прожектор окрасил второго гитариста – высокого, с короткой стрижкой и с пирсингованным лицом. Он подмигнул публике, показывая пальцами жест козы.
— И, наконец, Ди!
Когда из темного силуэта явился Юнги, кивающий громкой публике, Союн впервые улыбнулась и захлопала в ладоши. Без поклона, без жеста козы, без флирта, но с поднятыми вверх барабанными палочками, Юнги получил самые громкие овации за сегодняшний вечер.
Союн не слушала, что дальше говорит ведущий, но в открытую пялилась на Ди. Пока он настраивал барабаны, проверял педали и двигал ближе к себе пластмассовый стакан с пивом, Юнги напоминал всё того же Юнги, который приходил к ним в лапшичную и помогал таскать ящики на склад. Не одетый в кожу, но в черную футболку, те же джинсы с дырками и в черную рубашку с принтом белых, пальмовых листьев, он немного не вписывался в общую картину, хотя люди его, судя по всему, очень любили.
Юнги зачесывает волосы назад, немного встряхивает головой и делает глубокий вдох. Каких-то несколько секунд он смотрит исключительно в одну точку, словно настраиваясь на предстоящее выступление. Остальные музыканты переговариваются, но к Юнги не подходят.
Ведущий молча поднимает указательный палец вверх, чтобы все затихли. Свет тухнет. Союн осматривается вокруг, ощущая жгучее предвкушение. Но как только она слышит первые ноты, то перестает дышать.
Они начинают играть, и когда Союн видит Юнги за барабанами, как он со всей силы бьет по ним, какую музыку он творит, и с какой страстью он отдается инструменту, то она, всё же, понимает, что такое – «влюбиться».
Добавить комментарий